Парамонов Сергей Сергеевич

65450.jpgБиографические данные

Парамонов Сергей Сергеевич (р. 1929). В июне 1941 г., когда началась Великая Отечественная война, мне было одиннадцать с половиной лет. Жили мы тогда в небольшой (дворов сорок в одну улицу) деревеньке с названием Кремлевка. Находилась она в Новосибирской области. Нашим жильем была небогатая, в одну комнату, деревянная изба, к которой с двух сторон примыкали крытые пристройки из плетня. Я был старшим из трех детей в семье и потому первым пошел в школу в сентябре 1937 г.

Наша начальная школа оставила во мне светлые воспоминания на всю жизнь. Стояла она чуть в стороне от улицы почти на середине деревни. По нашим представлениям, это был большой дом, больше всех других в деревне, и поэтому казался нам особенным. В этом «особом» доме было три комнаты и коридор. Прямо по коридору находилась просторная и светлая классная комната, при входе в которую я первое время испытывал легкую робость. Эта комната с двумя рядами парт олицетворяла для нас собственно школу, учебу. В комнате налево хранились учебные принадлежности, и из нее же отапливалась классная комната. Комната направо была квартирой, в ней жил наш учитель и директор Серафим Яковлевич Винюков, который в наших глазах был человеком необыкновенным. Энергичный, временами порывистый, смуглолицый, с черными волосами, волной спадавшими ему на лоб, он напоминал цыгана. Он знал каждого ученика в лицо, у каждого из них бывал дома, где его принимали с большим уважением. Ребятишки любили его и побаивались: он знал о них все. 

Занятия в классной комнате проходили в две смены: в первую Серафим Яковлевич занимался со вторым и четвертым классами одновременно; во вторую уроки в первом и третьем классах вела Татьяна Титовна Доронина, молодая учительница, присланная в сентябре из района. Уроки в школе нам казались «строгими». Ученики третьих и четвертых классов отвечать урок выходили к доске по одному, где в первое время чувствовали себя стесненно. Весело было только на уроках пения, особенно когда петь выходили к доске мальчики. Репертуар наш был невелик и всем известен: «По долинам и по взгорьям», «Дан приказ: ему на запад», «Шли по степи полки со славой громкой», «Три танкиста». Мальчики часто не попадали в мелодию, смущались и вызывали смех соклассников. Несмотря на школьные строгости, мы как-то не чувствовали тягот учебы, хотя учились неровно, по-разному. Я учился легко и считался одним из лучших учеников школы. Вообще, школьная жизнь казалась нам интересной. Недаром поэтому после уроков многие ребята оставались играть в школе и возле школы.

Был в нашей школе пионерский отряд, в который входило 10–12 старших ребят. Штаб отряда (меня избрали старшим) назначал дежурных по школе, которые проверяли чистоту обуви при входе, а также следили, чтобы ученики, особенно мальчики, мыли шею и уши. В праздники 7 Ноября и 1 Мая мы ходили на «демонстрацию»: отряд с красным флагом проходил по деревне, и люди выходили посмотреть на него. Пионеры занимались и первичной военной подготовкой: разбирали и собирали противогаз, учились быстро надевать его. Потом учились оказывать помощь «раненым», накладывать повязки, переносить «пострадавших». В конце учебы нас проверяла «комиссия» (Серафим Яковлевич и Татьяна Титовна), и мы получили первые значки ПВХО и ГСО. В 1940 г. директор привез из райцентра мелкокалиберную винтовку, и мальчишки стали готовиться к сдаче норм на значок ЮВС (Юный Ворошиловский стрелок).

Мы, дети, не сразу ощутили все трудности и беды, принесенные войной, но почувствовали серьезность перемен быстро. Уже 25 июня наша деревня провожала на фронт первую партию своих мужчин. С ними уходил и мой отец - Сергей Яковлевич Парамонов. Я помню, как наша мама, Софья Дмитриевна, молча собирала вещи и продукты ему в дорогу, крепилась, а когда нужно было идти на место сбора, не выдержала и расплакалась. А мне почему-то стало жаль ее, а не отца: я еще не понимал, не почувствовал, что отец может уйти навсегда.

У конторы собрались все новобранцы с семьями, пришли почти все жители деревни, многие плакали. У крыльца стоял стол. К нему подошли председатель и незнакомый мужчина из райцентра. Мужчина объявил, что немцы напали на нашу страну, началась война и надо всем работать для победы. Потом он выкликнул всех новобранцев, они положили свои сумки и мешки на подошедшие подводы. Приезжий громко сказал: «Все, поехали, прощайтесь». И тогда закричали в голос, запричитали женщины, заплакали дети. Мне стало жутко, слезы сами потекли из глаз. Подошел отец, он поцеловал нас с сестренкой, поднял на руки младшего братишку. Вместе со всеми мы пошли провожать его в конец деревни. Там мы расстались.

С того дня к нам пришло тоскливое чувство одиночества, сиротства. Мать теперь работала в колхозе с утра до вечера. Нам с сестренкой (она была моложе на два года) прибавилось домашней работы. Времени на игры и прогулки почти не оставалось. О войне приходили тяжелые вести, они угнетали людей. А где-то ближе к осени из деревни взяли в армию вторую группу мужчин, а их всего-то было в ней два десятка. Однажды в разговоре стариков я услышал: «А германец все прет и прет, и никак его не могут остановить». При этих словах в небе на западе я увидел черную зловещую тучу, которая и стала для меня знаком опасности с той стороны. Писем от солдат было немного, да и те с дороги. Время становилось все тревожнее, и меня порой охватывало чувство страха.

Вот в такую пору первого сентября 1941 г. я пошел в пятый класс в село Троицкое за три километра от дома: там была семилетняя (тогда неполная средняя) школа. Пошли мы из деревни только двое с Николаем Чунихиным, остальные одноклассники остались дома и учиться дальше не стали.

После второй четверти я пришел домой на новогодние каникулы прямо под Новый 1942 год. Пришел вечером. В избе, кроме матери и сестры с братишкой, сидели две-три деревенские женщины. Они говорили о войне, беспокоились о судьбе своих мужей на фронте, говорили о том, что уже по 3–4 месяца от них не было писем, а от некоторых вообще никаких известий. Они попросили мать погадать на солдат: может, хоть карты заронят в души искру надежды. Мать хорошо понимала их, так как сама нуждалась в поддержке. Она не была гадальщицей, но иногда бросала на картах, как она говорила, на себя или на отца, пытаясь представить свою или его судьбу. Поэтому карты у нее «показывали» часто «казенный дом», «легкую болезнь», «дорогу домой». Этот утешительный «прогноз» и привлекал к ней женщин. И когда она после погадала на отца и ему «выпала» «дорога домой», женщины пошутили: «Ну, Софья, открывай двери». Женщины ушли. Буквально через полчаса, когда мы уже укладывались спать, открылась дверь, в избу хлынул морозный воздух, и в нем, как в тумане по пояс, через порог, прихрамывая, шагнул… отец. Это было до того неожиданно, что мы онемели и молча смотрели на него, не веря своим глазам. Потом мы бросились к отцу, была радостная суматоха, сестра побежала к родственникам. Через час наша изба была полна народу. Отец был первым человеком, вернувшимся с фронта. Он был ранен под Ельней в бедро, после госпиталя его отпустили домой. Все хотели услышать от него о войне, о том, не встречал ли он там их родных и знакомых. Расспросы длились чуть ли не всю ночь. И потом несколько дней подряд приходили к нему люди, расспрашивали о фронте, рассуждали о жизни, о войне.

Тревожное напряжение в нашей семье спало. Настроение поднялось, хотя материальные условия не изменились.

Рана у отца подживала быстро, и уже через месяц председатель назначил его работать заведующим МТФ (молочно-товарной фермой).

Меня после пятого класса пригласили «поработать» в колхозе. Сначала давали легкую мальчишескую работу, какую ребятишки сами охотно брались исполнять. В сенокос я подвозил верхом на лошади копны к стогометателям. Во время уборки урожая был погоняльщиком коней на жнейке и лобогрейке. Работали мы с ребятами и на уборке картошки, выполняли другие мелкие поручения. К тяжелой физической работе женщины, в окружении которых мы, мальчишки, находились, нас не допускали, оберегая таких «работников», как я.

К лету 1942 г. отец поправился совсем, ходил уже не хромая, и в июне его снова призвали в армию. В этот год ушли на фронт и парни 1924 года рождения. В деревне остались женщины, четверо-пятеро ребят не старше 15–16 лет и столько же стариков. Работать и жить стало еще труднее.

В 1942–1944 гг. я продолжал учиться в шестом и седьмом классах Троицкой школы. Занятия начинались с первого октября, практически шли нормально, без серьезных пропусков. Были единичные случаи, когда зимой в школе было холодно и мы не учились. Тогда старшеклассники носили в школу дрова, которые рубили в березовой роще недалеко от школы. В эти годы жизнь в школе внешне мало изменилась. Да, трудности прибавлялись: не хватало учебников и тетрадей. Учащиеся были бедно одеты, явно недоедали. Приходили и большие беды: мы с жалостью и страхом смотрели на ребят, в семьях которых получали похоронки. Осенью 1942 г. мы еще раз пережили большую тревогу, когда немцы рвались к Сталинграду. Но зато как мы радовались, когда их окружили и разбили, а потом погнали на запад! 

Жизнь в школе продолжалась со своими маленькими радостями и огорчениями. В эти годы произошли в ней некоторые перемены, были сделаны некоторые нововведения. Наш директор Полина Павловна однажды объявила нам, что теперь нужно по-новому приветствовать учителей: здороваться кланяясь. Потом словесные оценки за ответы учащихся «отлично», «хорошо» и т.д. были заменены на цифровые: 5, 4, 3, 2, 1. В эти годы к нам в школу прислали новых учительниц по математике и химии, они были эвакуированы из Ленинграда. В нашу деревню тоже прибыла эвакуированная ленинградская семья Ореховых. С их сыном Иваном (он на год старше меня) мы крепко сдружились, ходили вместе из Кремлевки в Троицкое, вместе катались на лыжах. Дружба наша сохранилась до сих пор.

Жизнь в эти годы становилась все труднее и труднее. Я стал больше испытывать недоедание: меньше из дома приносил продуктов. Их стало меньше и дома: мы платили налоги на мясо, молоко, яйца, шерсть, картошку и деньгами. Продуктов, которые я приносил с собой, на неделю не хватало. Случалось, что я ел два раза, а иногда один раз в день. Даже хозяйка квартиры, видя это, иногда предлагала мне пареную тыкву или вареную свеклу. Вспоминая сейчас те трудные годы, хочу отметить, что хотя я тогда практически не ел досыта, все же совсем без продуктов подолгу не сидел. За это великое спасибо моей матери. Она сама недоедала, недосыпала, работала в колхозе по 14–16 часов в сутки, особенно летом, а потом выполняла домашние дела, нередко ночью. А ведь она еще и о нас троих заботилась, посылала мне, отнимая от себя, последний кусок, все, что только могла. Сейчас трудно представить себе, как она могла выдержать такую ношу. Этот подвиг ее мне никогда не забыть! А ведь так жили почти все женщины деревни.

Летом 1943 г. я работал в колхозе с июня до начала занятий первого октября. Меня уже считали «взрослым» и посылали на разные работы, где не было машин. На них работали мальчики постарше меня на 2–3 года. А я сгребал сено на конных граблях, копнил сено в звене с девчатами, подвозил воду, окучивал картошку. Во время уборки урожая работал на копнителе, отвозил зерно от комбайна, возил снопы в скирду, очищал зерно на току, убирал картошку. Это вместе с девчатами и моими сверстниками. Эти работы мы выполняли и в последующие годы (1944–1946). Июль, август, сентябрь были моими «рабочими» месяцами. Но я с удовольствием возвращался в них: я был дома, здесь были мои родные, больше еды, овощей, зеленых трав, которые мы рвали и ели: щавель, лук-слезун, борщовки, саранки и др. 

В апреле 1944 г., когда я заканчивал седьмой класс, мы вновь встречали своего отца. В январе на Ленинградском фронте при снятии блокады он был снова ранен. Несколько ран были легкими, но один осколок мины раздробил коленный сустав, и нога начала срастаться напрямую, не сгибаясь. Из района нам позвонили, и мы с матерью поехали на телеге за отцом. Везли его осторожно, нога еще не зажила. Встрече с отцом мы были очень рады, снова собрались все вместе.

В таком приподнятом настроении я поехал учиться в восьмой класс в райцентр Коченево за 15 километров от дома. Мне помогли поселиться на квартиру у незнакомой женщины с тремя детьми. Мать платила за меня продуктами, главным образом картошкой. В квартире было тесно, неудобно. Но год я прожил здесь. Школа была рядом. Дома бывал редко и только по воскресеньям.

Труднее стало доставлять продукты. Мать старалась собрать их побольше, чтобы мне хватило на 7–10 дней. Но отправляла она свой мешок с попутчиками, то есть нерегулярно: в райцентр из колхоза ездили нечасто. Приходилось растягивать еду, экономить так, что даже после «завтрака» или «обеда» все равно хотелось есть. Когда все мои запасы иссякали, я садился на подножку пассажирского или на тормозную площадку товарного поезда и зайцем ехал в Чик или Новосибирск к родным теткам, где и подкреплял хоть немного свое существование. Но я уже, видимо, привык мало есть, так что это сильно меня не угнетало.

Я постепенно привыкал к новой школе, к новым одноклассникам, с некоторыми подружился. В общем, в школе царило веселое настроение. Занятия шли нормально. Правда, первое время я отставал по математике. Подтянулся только во второй четверти. Эти первые полгода я насыщался свежими впечатлениями, кое-что познавал для себя в новой обстановке. Потом жизнь и учеба вошли в свою колею. Но от этого настроение не понизилось, его подпитывали победные сообщения с фронта. Мы понимали, что скоро войне конец, потому стали несерьезно относиться к занятиям по военному делу. Мы эти занятия, особенно если они проходили в классе, превращали в уроки вопросов с нашей стороны и ответов преподавателя, офицера, вернувшегося с фронта.

Месяцы после новогоднего праздника все жили в ожидании конца войны. А когда прозвучало слово «победа», оно показалось как будто неожиданным, оглушающим. 9 мая мы всей школой пошли на митинг. На улице царило возбуждение, раздавались крики «Победа!», «Ура!». Люди обнимались, смеялись и плакали. Митинг состоялся на площади перед райкомом партии. Там уже стояла деревянная трибуна, обтянутая красным материалом. Вокруг колыхалось, бурлило море народа, пришел, наверное, весь районный поселок. Люди стояли даже на улицах, не помещаясь на площади. Поздравлял всех собравшихся с Победой секретарь райкома, он говорил о героизме Красной Армии, о трудовом подвиге в тылу, о страданиях и бедах, которые принесла война. После него выступали еще очень многие. Меня поразила одна девочка лет 12, которая, плача, дрожащим голосом сказала: «А мой папа уже не придет никогда». Ее слова словно обожгли меня, как когда-то крик моей бабушки, узнавшей о гибели дяди Вани и дяди Мити, ее сыновей. Потом играла музыка, люди не расходились до самого вечера.

После своих «рабочих» месяцев я должен был найти себе другую квартиру, к моей хозяйке вернулся из армии муж. Нашел: тетя Поля живет с сыном Ленькой (немного моложе меня) в двух комнатах. Удобно и посвободней.

Занятия в школе проходили как обычно, даже буднично. Наиболее активные формы жизни начинались у нас за пределами уроков. Например, весной и осенью, когда нет снега, мы играли в футбол на поляне возле школы. Играли самозабвенно, до изнеможения и заканчивали поздно вечером.

И наконец, это было уже в десятом классе, мы стали чаще посещать и устраивать школьные вечера. Мы пели на них песни в сопровождении баяна и сами себя учили танцевать. Между тем материальная жизнь наша еще продолжала оставаться тяжелой. Мы не всегда были сыты. Я помню, когда мы сели писать сочинение на аттестат зрелости, нам на парту каждому положили бутерброд с повидлом и поставили стакан чаю для подкрепления тела и духа.

В июне 1947 г. я окончил десять классов, получил аттестат зрелости и вышел из школы. Впереди была взрослая жизнь! В дальнейшем я поступил на филологическое отделение историко-филологического факультета ТГУ. Ездил на целинные земли Северного Казахстана, где участвовал в уборке урожая, и был награжден медалью «За освоение целинных и залежных земель» (1957). После окончания аспирантуры с 1963 г. по 1999 г. работал ассистентом, затем старшим преподавателем на кафедре философии, затем на кафедре советской литературы (истории русской литературы ХХ в.). Награжден юбилейной медалью «400 лет г. Томску» (2005).

Награжден медалями «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (1995), «50 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (1995), «60 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» (2005) и «Ветеран труда» (1985).