Плеханов Геннадий Федорович


Родился 8 ноября 1926 г. в г. Минусинске Красноярского края.Плеханов.jpg

Осенью 1943 г. из 10-го класса Назаровской средней школы был призван в ряды РККА. В 1943-1947 гг. проходил службу в частях 34-й стрелковой дивизии Дальневосточного фронта в каче­стве рядового бойца, затем – химинструктора. Будучи связным командира батальона, участвовал в войне с милитаристской Японией. По окончании курсов радистов в 1946 г. был назначен радиомастером. С 1947 по 1950 г. проходил службу в артдивизионе 6-го отдельного пулеметно-артиллерийского полка в качестве радиотелефонного мастера.

После демобилизации в 1950 г. поступил на лечебный факультет Томского медицинского института, который окончил с отличием в 1956 г. 

С 1953 по 1957 г. учился в Томском политехническом институте. В 1965 г. окончил Томский институт радиоэлектроники и электронной техники. В 1961-1963 гг. – ассистент кафедры физики Томского медицинского института. В 1963 г. был npи Институте цитологии и генетики СО АН СССР для работы в области бионики.

В Томском университете работает с 1965 г. по насгоящее время. С 1965 по 1967 г. – старший инженер лаборатории счетно-решающих устройств Сибирского физико-технического института при госуниверситете. С 1967 по 1979 г. работал заведующим лабораторией бионики СФТИ, а с 1979 по 1995 г. директором НИИ биологии и биофизики при Томском университете. С 1990 г. по совместительству, а с 1995 г. по настоящее время на штатной должности зав. кафедрой охраны окружающей среды ГГФ Томского университета и по совместительству зав. отделом экологии НИИББ (с 1991 г. пон.в.)

Заслуженный деятель науки РФ. Член академии энергоинформационных наук.

Награды: орден Отечественной войны II степени, медали «За боевые заслуги», «За победу над Японией», «За трудовую доблесть» и юбилейные.

ЭПИЗОДЫ ВОЕННЫХ ЛЕТ

Война

Мне, родившемуся 8 ноября 1926 года, призванному в армию 4 октября 1943 года и направленному для прохождения армейской службы на Дальний Восток (в распоряжение ДВФ, как значилось в бумагах), пришлось принимать участие в боевых действиях всего три недели. Много это или мало? Если считать по календарю – сущий пустяк, но если учитывать все привходящие моменты – ситуация не так однозначна. Ведь погибшему (и его родственникам) не так уж важно, в первый или в последний день войны это случилось.

За первую неделю войны с Японией в бригаде, наступавшей рядом с нашей дивизией, от батальона численностью около 800 человек живыми остались только 12. Один из этих двенадцати позднее попал в нашу часть и рассказал то, о чем в сводках не сообщалось. В нашем учебном батальоне 34-й стрелковой дивизии из приблизительно 400 человек за то же время погибло только двое, и те по собственной оплошности. (Об этом тоже, кстати, официально не сообщалось).

Причина почти бескровного наступления нашей дивизии в первую неделю войны заключалась в оригинальном и смелом замысле ее командира, генерал-майора Демина, который решил направить весь личный состав не по дорогам или вдоль реки Сунгари (где наступала соседняя бригада), а прямо через непроходимые болота междуречья Амур – Сунгари. В результате через неделю вся дивизия оказалась в тылу Квантунской армии, и только тогда начались боевые действия. За этот рейд дивизия стала краснознаменной, многие военачальники получили награды, а всему личному составу была объявлена благодарность Верховного Главнокомандующего. Она до сих пор хранится в моих старых бумагах.

После выхода дивизии на оперативный простор, особенно после перехода через Малый Хинган, были у дивизии и прогулочные переходы по тылам, были и серьезные бои. Иногда по необходимости, а иногда и из-за амбиций командиров низшего звена.

Дело в том, что когда дивизия пошла по тылам Квантунской армии «наступление» ее полков шло в маршевом порядке. Поскольку мы были «матушка пехота, сто километров прошел, и еще охота», то все перемещения планировались и осуществлялись, исходя из среднесуточной скорости движения подразделения, без учета возможного сопротивления противника. А оно бывало иногда весьма ожесточенным. При этом было такое правило. Если по каналам связи до 17.00 будет передано сообщение, что подразделения такого-то командира заняли данный населенный пункт, то оно попадало в сводку Совинформбюро за это же число. Если сведения о взятии населенного пункта передавались позднее, то они включались в сводку следующего дня. Поэтому бывали случаи, когда командир, опережая события, передавал сообщение о взятии населенного пункта, до которого еще нужно было дойти к вечеру.

Такая история произошла на подходе одного из пехотных батальонов нашей дивизии к городу Лянзянкоу, расположенному на левом берегу р. Сунгари, через которую в этом месте был проложен железнодорожный мост длиной 2200 метров (как сообщалось потом в дивизионной многоти­ражке). А на правом берегу располагался крупный город Цзямусы. Километров за пять от Сунгари, командир передал информацию о взятии города. Но когда расстояние сократилось до сотен метров, батальон попал под ураганный огонь обороняющихся японцев.

Диспозиция, как потом выяснилось, была крайне неблагоприятна для наступающих. Батальон японской пехоты в заранее подготовленных траншеях полукольцом окружал подходы к городку. Возле железнодорожного моста с обеих сторон на входе располагались два двухэтажных бетонных дота с пулеметными гнездами, а на самом мосту стоял бронепоезд со своими орудиями. Это у обороняющихся. А у наступающих, численность которых была вдвое меньше, помимо винтовок и автоматов имелось только несколько станковых пулеметов и минометов.

Попав под огонь японцев, батальон рассыпался в цепь. Солдаты залегли, окопались, и сдвинуть их с места было невозможно. У комбата положение аховое. Он уже «взял» этот город, и за «сдачу» его причитается расстрел. Шумит, кричит, сам готов лезть под пули, но даже голову поднять невозможно. А на фоне вечернего солнца, по словам очевидцев, вся картина смотрится как на ладони.

Но вдруг что-то происходит. Доты начинают стрелять по японской пехоте, бронепоезд направляет орудия на доты, пехота обстреливает доты и бронепоезд. Идет сплошная канонада. Три группы обороняющихся японцев безжалостно бьют друг друга. Через несколько минут из дотов выбрасывают белый флаг, бронепоезд, прихватив солдат минировавших мост, срочно ретируется на ту сторону. Вся японская пехота тоже выбрасывает белый флаг и сдается в плен.

Ситуация прояснилась через несколько минут. Оказывается, на левом фланге командир отделения, получивший приказ наступать, спустил свое отделение под обрыв на узкую полоску суши вдоль берега и двинулся в сторону моста низом. Прошли под мост незамеченными. Осторожно поднялись вверх, сняли часовых у входа в доты и открыли огонь по пехоте и бронепоезду. Пехота развернула пулеметы и стала обстреливать доты, бронепоезд стал обстреливать и пехоту, и доты. Короче, началась такая какофония, что закончилась она пленением обороняющихся. Правда, из всего отделения попавшего в эпицентр перепалки в живых осталось только четверо раненых.

Когда информация об этом столкновении дошла до штаба дивизии, наш батальон, находившийся в резерве и располагавшийся на расстоянии 104 км от Сунгари, получил приказ срочно перебазироваться к Лянзянкоу. Пошли в ночь. А надо сказать, что обстановка тогда была своеобразной. Днем наши войска командуют парадом, маршем без сопротивления идут по дорогам, а на ночь занимают плотную круговую оборону, так как начинают шалить и свободно действовать японцы, хорошо знавшие местность. Поэто­му ночью в горах у нас завязалась серьезная перестрелка с какой-то японской группой или подразделением, впрочем, закончившаяся благополучно. Если не считать, что одна из пулеметных очередей буквально прошила полевую кухню, и весь суп из нее вытек.

После суточного перехода по отличной дороге батальон прибыл на место назначения, пройдя за сутки чуть больше 100 км. (Это был наш второй рекордный переход, а первый был еще в первую неделю «болотного марша», когда за сутки батальон, окончательно вымотавшись, продвинулся всего на километр с небольшим). Однако все боевые действия здесь уже были закончены. Опять небольшая выстойка и снова перемещение пешим порядком, преимущественно по дорогам. Иногда спокойное, а иногда не очень. Были и встречи с японцами, и стычки, но скоротечные. Были потери, конечно не сопоставимые с соседней бригадой.

Вот, например, одна из таких историй. Вечером остановились готовиться к ночлегу. Местные китайцы рассказывают, что за пару километров от дороги есть несколько домов, где засели японцы. Комбат направляет туда взвод вместе с одним из китайцев для проверки сообщения. Шли спокойно полустроем, полутолпой, переговариваясь о всяких посторонних делах. А когда подошли ближе, попали под ружейно-автоматно-пулеметный огонь. Рассредоточились, залегли. Сами открыли стрельбу. Короткими пе­ребежками добрались до строений, зашли внутрь. Запомнилась почему-то наиболее ярко такая сценка. В наличник окна вбит гвоздь, на котором висят на цепочке крупные карманные часы и качаются, а рядом на подоконнике сидит с винтовкой в руках девочка-японка лет десяти и плачет. 

Китаец по нашей просьбе спрашивает ее. Отвечает откровенно. «Патроны кончились, нечем в русских стрелять». А то, что рядом стоят сами русские, ей невдомек. Не исключено, что из троих погибших в этой передряге кто-то был убит ее пулей. Японцев увели и передали как пленных, а девочку оставили у находившейся здесь же матери.

Здесь уместно вспомнить и еще одну историю, связанную с девочкой, на сей раз китаянкой. Это было еще в Лянзянкоу. Однажды вечером, когда мы там стояли в ожидании очередной команды, объявляют: «Приезжает ансамбль песни и пляски под руководством Александрова. Привести себя в порядок, помыться, почиститься  – идем на концерт». Концерт состоялся на большой поляне, вокруг которой расселось несколько подразделений, а также большое количество японцев, мужчин, женщин, ребятишек.

Концерт был отменный, не зря ансамбль славился на весь Союз. После концерта мы с одним из наших солдат решили пойти не прямо в свое расположение, а пройтись немного по улицам городка. Через пару кварталов увидели странную процессию. Впереди движется белая лошадь, за ней такая же белая повозка, а рядом с ними и за ними большая группа людей. Все в своей традиционной черной одежде.

Подошли ближе, процессия остановилась. И тут рассмотрели, что лошадь и повозка сделаны из папиросной бумаги, наклеенной на остов из прутиков. Мы сначала даже не поверили, настолько искусно все было сделано, даже штыком чуть проткнули папиросную бумагу. Несут их люди, а чуть сзади идет девочка лет десяти в каком-то странном одеянии вроде большого белого мешка с прорезями для головы и рук. Ведет ее за руку весьма пожилой священнослужитель. Разговорились с одним из китайцев, достаточно хорошо знающим русский язык.

Он рассказал, что идут похороны по старинной китайской традиции. Умер китаец, у которого кроме дочери никого нет. Процессия идет, чтобы похоронить ее вместе с отцом. На наш недоуменный вопрос: «Как же хоронить? Она ведь живая?». Ответ прямолинеен: «А кто ее будет кормить? Я не буду, он (показывает на рядом стоящего китайца) – тоже. Сама она еще работать не может, надо хоронить». Может быть, слова были немного не те, но смысл понятен и так. Нас это страшно возмутило. Стали рассуждать, не стоит ли организатора таких «похорон пристрелить или сдать в комендатуру». Но он быстро испарился. А девочка вцепилась в мою руку и не отпускает. Сказали провожающим, чтоб хоронили одного покойника без «сопровождения», а девочку мы отведем в комендатуру. Так и сделали. Правда, в комендатуре еще объясняться пришлось и рассказывать о своеобразном обычае, который там тоже не сразу восприняли.

А потом наступило 3 сентября. Капитуляция Японии и конец Второй мировой войне. Был отдан приказ – расстрелять половину оставшегося боезапаса. Вот это была действительно канонада, а не просто залп в честь победы! Палили все и из всех видов оружия. Затем путь домой по более прямой и приличной дороге. В конце сентября переправились с серией приключений через Амур, где продолжилась моя «срочная служба» еще в течение пяти лет.

Таким образом, лично для меня военная эпопея была действительно только кратким эпизодом на фоне почти семилетней армейской службы. Поэтому во второй части хотелось бы остановиться на вопросах, которые иногда задают друзья и знакомые, а более всего внуки, про мои воспоминания о начале и конце войны.

Начало и конец войны.

22 июня 1941 года. Это был воскресный день, на который в районном селе Назарово Красноярского края был назначен смотр художественной самодеятельности. Я тогда только что окончил седьмой класс Ададымской неполной средней школы, где был участником школьного оркестра народных инструментов. Руководил им учитель физики и математики Константин Филиппович Наконечный. От Ададыма до Назарово около 4 километров, поэтому уже к 8 часам утра (в 4 часа по московскому времени) все оркестранты были в сборе, взяли свои инструменты и двинулись в клуб районного центра. Нас сопровождала школьная повозка, на которой везли крупные музыкальные инструменты. Пришли заблаговременно, а в 10 утра начался сам смотр. Выступили успешно, заняли первое место и получили направление на краевой смотр художественной самодеятельности.

Где-то около часу дня один из знакомых парней спросил: «Правда ли, что началась война с Германией?» Я попытался ему доказать, что этого быть не может, так как мы с Германией заключили договор и сейчас ходим в друзьях. Однако слово «война» уже носилось в воздухе. Оно повторялось многократно и в разных вариантах. Сомнения исчезли – ВОЙНА! Здесь же, не дожидаясь официального награждения нашего коллектива на торжественном закрытии олимпиады, все собрались, разобрали свои инструменты и двинулись домой.

Разговоры были только на одну тему, и мы с жаром спорили о сроках завершения этой войны, естественно, нашей полной победой. Одни говорили, что война уже перешла на территорию противника и через считанные дни наши войска будут в Берлине, другие придерживались более осторожной позиции и отодвигали полную победе на один-два месяца. Только Константин Филиппович слегка осаживал наши победные заявления. Он был вдвое старше нас, имел кое-какой опыт (в том числе общения с НКВД), более трезво оценивал ситуацию и в отличие от нас был сдержаннее. Ведь тогда все школьники были ура-патриотами. Членами Осоавиахима, значкистами БГТО, БГСО, ПВХО (Будь готов: к труду и обороне, к санитарной обороне, к противовоздушной и химической обороне). Вот только четвертого значка – ВС (Ворошиловский стрелок) никто из нас не имел – во всем Ададыме не было стрелковой секции. Регулярно в школе и клубе шли военизированные занятия, которые мы посещали с удовольствием и были полностью уверены в превосходстве нашей армии над всем миром.

На обратном пути по нам прошелся кратковременный, но сильный дождь, из-за чего пришлось все инструменты сложить в повозку и укрыть брезентом. А то, что сами вымокли, не в счет. Лето. Добрались до Ададыма, расставили свои инструменты в школе по местам и разошлись. Дома тоже разговоры о войне. Непосредственно нашей семьи это не касалось. Бабушка и 45-летняя мама призыву не подлежали, но по соседним квартирам уже шли рыдания и прощания. А часов в 9 вечера все жители поселка, не сговариваясь, потянулись к зданию политотдела совхоза, где была трибуна для проведения праздничных мероприятий. Собралось практически все население, и начальник политотдела начал своеобразный митинг. Речь его была достаточно взвешенной. Он, конечно, говорил: «Враг будет разбит, победа будет за нами», но тут же заострял внимание на серьезной подготовке к долговременному процессу. Там я впервые почувствовал, что война может быть длительной и серьезной, а мои шапкозакидательские настроения исчезли сами собой.

Первые дни войны помнятся слабо. Сплошные проводы призывников. Из фронтовых сводок помню лишь одну фразу: «Наши войска ведут ожесточенные бои на всех фронтах». А через недели две нас собирают в военкомат и говорят: «Мужчины ушли на фронт, надо срочно готовить замену механизаторам. В Ачинске (Это город в 52 километрах по железной дороге от станции Ададым) на специальных курсах будут готовить штурвальных. Вы обязаны через день туда ехать и прибыть по такому то адресу». Ни билетов, ни денег, ни документов не дали. Нас человек пятнадцать. Сели в попутный товарняк на тормозные площадки. А когда поезд отъехал, перебрались на крышу. Прыгали с вагона на вагон, спускались между вагонов и, держась за буфер и сцепку, пытались бежать по земле, когда поезд шел чуть медленнее. Особым шиком было, если бегущий между вагонами поднимал руки вверх и бежал, не держась за детали вагона. Как все это обошлось без ЧП – одному богу известно.

Прибыли в Ачинск вечером накануне назначенного срока. Ребята пошли по указанному адресу, а мы с моим товарищем Игорем Антоновым решили сначала зайти к нашим родственникам. Там и заночевали. Утром пришли на курсы механизаторов, где нас распределили в очередную группу, так как назаровская уже была укомплектована. Начались занятия. Изучали комбайн «Коммунар» по 14 часов ежедневно без выходных. Там же кормили в столовой, там же и ночевали в общежитии. Потом экзамены и машинописная бумажка с печатью: «Прошел краткосрочные курсы и имеет право работать штурвальным на комбайне “Коммунар”».

Однако штурвальным мне работать не довелось. В Ададымском зерносовхозе комбайнерами оказались мужчины, не пригодные к военной службе, и нас направили работать на сушилку. Началась уборочная страдаРаботали по схеме 12 через 12. Обычно работали днем, а ночью взрослые, но иногда нам тоже приходилось работать ночами. И так до 15 октября, поскольку начало занятий в школе было отложено до конца уборочной кампании.

Затем началась учеба в восьмом классе Назаровской средней школы, единственной на весь район. Из дальних сел ученики жили на частных квартирах, а мы – ададымские – ежедневно ходили в нее за три с лишним километра по шикарным полянам и перелескам, летом сплошь заросшим клубникой, а зимой покрытым глубоким снегом. Дорога шла по краю березовой рощи, которая была нашим любимым местом времяпровождения. Сейчас это почти центр города Назарово, а тогда на всем этом пространстве не было ни одного строения. Зимой, а особенно в пургу или морозы, это было весьма неприятно.

Вскоре после начала занятий школу решено было переоборудовать под госпиталь, а занятия вести в вечернее время на территориях райисполкома. Наш класс разместили в помещении собеса. В длинном узком коридоре поставили два ряда парт почти впритык друг к другу, а возле дверей, чуть сбоку, стоял стол учителя. Здание это находилось рядом с районным клубом, поэтому мы иногда срывались с занятий и очередной «урок» проводили на танцах или в кино. Занятия в этой дневной школе начинались в 7 часов вечера и заканчивались в 11. А нам еще надо было идти до Ададыма. Так что рабочий день у нас заканчивался почти в полночь.

К весне ситуация со школой прояснилась, ее не стали занимать под госпиталь, и снова все классы разместились на своих старых площадях. Весенние экзамены были сжаты до предела: только русский и математика. Назаровский район сплошь сельскохозяйственный, а школьники вполне полноправные работники.

В июне 1942 г. мне пришлось работать с землемером на одном из отделений совхоза, километров за пятнадцать от Ададыма. Состав бригады весьма разношерстный. Сам землемер начал свою профессиональную работу еще во время японской войны 1904 г., имел большой жизненный и производственный опыт. Его помощницей была студентка-практикантка лет двадцати, двое парней и две девчушки примерно пятнадцатилетнего возраста. Один из парней был ездовым – управлял нашей повозкой, другой – я, в обязанность которого входило аккуратно таскать по полям теодолит со штативом за землемером. Кроме того, мы с ездовым обязаны были заготавливать вешки в близлежащих колках. А девчата с мерной лентой промерять все линии вдоль вешек, поставленных землемером с помощницей. Кроме того, было еще двое мужчин, по болезни не призванных в армию, которые в отмеченных землемером местах должны были вкапывать столбики и окружать их специальной насыпью. Они ездили на другой повозке и не общались с нами.

Землемер, его помощница и я жили на частных квартирах, а остальные были местными. Утром собирались на конюшне, садились в повозку и часа полтора ехали до места работы. По дороге землемер обычно рассказывал различные эпизоды из своей достаточно продолговатой жизни. Говорил, что раньше землемер или инженер были уважаемыми людьми, и они старались соответствовать этому высокому статусу. В качестве примера приводил качественную работу того землемера, который еще до революции работал в этих же местах.

  «Этого человека я знаю как весьма ответственного и грамотного специалиста. Сегодня мы будем проходить через его профиль и в указанном месте обнаружим остатки столбика им поставленного». Когда в поле мы дошли до этого места, определенного им на местности по старой карте с точностью до полусантиметра, (как сейчас помню его слова – «57 с половиной сантиметров»), то ничего похожего на пикет не обнаружили. Он, не смущаясь, сделав двойную засечку этой точки, стал раскапывать сле­жавшуюся землю. Мы стали ему помогать. На глубине полуметра появилась древесная труха, а чуть глубже пошли камни, которыми обкладывают вкапываемый столбик. Тогда меня больше всего поразила точность полевых измерений и непоколебимая уверенность в качестве проводившихся работ.

Затем возвращение на Центральную усадьбу, работа на лесопилке, затем на сушилке и снова учеба уже в 9-м классе. Его закончили в мае 1943 г., и снова работа на совхозной лесопилке. А в июле нас вновь вызвали в военкомат и направили на военные сборы опять же в район Ачинска. Тот же путь на товарняке, только с меньшим количеством фокусов (повзрослели!). Приехали вечером, пеший марш километров 15 и на крутом обрыве р. Чулым - лагерь. Сколоченные из досок то ли сараюшки, то ли полуземлянки с нарами. Встречавший в чине сержанта, распределил нас по палаткам и направил под обрыв за сеном. Ночь, ничего не видно. Ползком, цепляясь за траву и кустики, спустились вниз, нашли копны сена, взяли по охапке и двинулись вверх, цепляясь чуть ли не зубами. Добрую половину сена растеряли по дороге. Когда утром проснулись и по своим следам дошли до обрыва - ни один не рискнул спускаться. Настолько велика была крутизна. А в полусотне метров дальше была проложена вполне приличная, даже проезжая дорога. Ругнулись на армейскую безалаберность и приступили к занятиям. Ритм опять тот же 12 через 12. Строевая, тактика, огневая, ну и естественно, политзанятия.

У нас командиром взвода был лейтенант без правой руки. По его рассказам, оторвало ее, когда он, разминируя территорию, взял мину в руку, а другой минер, шедший поблизости, зацепил за растяжку и прогремел взрыв. При этом и виновник взрыва и еще два-три человека, находившиеся поблизости, были убиты, а он, державший мину в руке, только потерял руку. Еще он рассказывал, как, начиная войну рядовым необученным, он дорос до командования полком и как ему за это было присвоено лейтенантское звание.

Причина проста. Первый период войны. Часть разбита. Отступают группами. В одной из групп он оказался за старшего. В нее вливаются еще одиночки и группы отступающих. Цель одна. Выйти из окружения. Присоединяются офицеры, но никто не стремится взять на себя всю полноту ответственности. Вот и получилось, что во главе батальонов и рот стояли офицеры, а всей частью командовал «товарищ начальник». Когда с боями часть вышла из окружения, ему присвоили лейтенантское звание, вручили орден Красной Звезды, и пошел он воевать дальше.

Нагрузка ежедневная была большой, а питание более чем скудное. В завтрак две ложки соленой черемши и кусок хлеба грамм 150, в обед жидкий суп с лапшой или горохом и столько же хлеба, а на ужин - баранка с кусочком сахара да смородинный чай. Вот и все. Конечно, дома в это время мы тоже жили весьма скромно. Но сытнее. Черемша, бочка которой стояла сначала внутри продуктового склада, а потом была выставлена наружу, осточертела всем до такой степени, что дней через десять после начала сборов собрались мы ночью и спустили ее под обрыв. Утром была, конечно, ругань, но «витаминное» питание было заменено чуть более калорийным.

Примерно в то же время построили нас после обеда. (А построений за день было около десятка). Дана команда: «Не комсомольцы два шага вперед, направо, шагом марш». Все было как обычно:  комсомольцы – на собрание, остальные – на хозработы. Но здесь нас почему-то строем повели по дороге за пределы лагеря. Идем, обмениваемся мнениями, куда ведут. Наконец привал, и командир разъясняет: идем в Ачинский горком комсомола получать комсомольские билеты. Мы стали возмущаться, не хотим, мол, туда. На что ведущий заявил просто – в Советской армии служат только комсомольцы, и поскольку вы еще не созрели до вступления в комсомол, вы останетесь здесь на второй срок. А это значит целый месяц на голодных харчах. После этого все «созрели», пришли в Ачинский горком комсомола, написали заявления и в одночасье стали комсомольцами. Правда, заплатил я первый раз членские взносы только через пять месяцев, и то только потому, что всерьез занялся одной работой, которая почему-то считалась «комсомольским поручением», хотя заключалась в организации музыкального кружка.

Сборы кончились, снова началась страда уборочная. Здесь, уже по линии комсомольской, направили меня (и еще ряд наших ребят) на работу в должности проводника машин, или ответственного за сохранность перевозимого на автомашинах зерна. Дело в том, что в отделениях совхоза и вообще в местах сбора и временного хранения зерна никаких весов не было. Загружали машину, она везла зерно или на нашу сушилку, или на элеватор. Здесь машину взвешивали, так определялось количество выращенного зерна.

Однако совхоз своих автомашин уже не имел, все было мобилизовано для нужд армии. Поэтому из армейской автотранспортной части для работы в совхозе направлялись машины с шоферами, не пригодными к строевой службе. Люди для совхоза случайные, и неоднократно бывало так, что целые мешки зерна, а то и машины уходили налево. Поэтому руководство совхоза ввело такую новую должность. Шофер только возил, а проводник отвечал за принятое и сданное зерно.

Работа была не трудной, но выматывающей. Приходилось ездить и в ночь и в день, ночевать где придется, питаться так же и так всю осень. Но было у нее огромное преимущество. Не денежное (зарплата всего 120 руб.), а пищевое. По тем временам хлебная норма была такой: рабочий – 900 г, служащий – 600 г, иждивенец – 300 г. А поскольку проводник машин приравнивался к рабочим, то моя хлебная карточка сразу увеличивалась в три раза. Более того, поскольку характер нашей работы был полностью разъездной, нам разрешалось завтракать, обедать и ужинать в совхозных столовых отделений. А это копеечный обед (официальные цены были довоенными) и 300 г хлеба (по цене 1 рубль за килограмм) сверх карточки. Поэтому моя карточка оставалась дома, а питался я по столовым.

В октябре началась учеба в десятом классе. Правда, номинально. Так как с первых же дней учебы нас всех через военкомат призвали на курсы снайперов. Каждое утро мы шли вместо школы в поле на стрельбище и целыми днями стреляли из снайперской винтовки. Теории было мало. Наш инструктор, а сам он был каким-то рекордсменом, говорил, что снайпером можно стать только тогда, когда сожжешь тысячи патронов, и тут же добавлял, что стал хорошо стрелять после десяти тысяч.

Дни шли однообразно. Под бугорком у стрельбища разводили костер (в октябре уже прохладно и снег идет). Поступала команда – такие-то на огневой рубеж. Получали патроны, ложились и стреляли. Как получали информацию о результатах, не помню. Но за 400 метров не бегали. Затем очередная группа и т.д. Ежедневно каждому приходилось «сжигать» более 50 патронов. Так что учеба в десятом классе была чисто номинальной.

В начале октября 1943 г. вызвали в военкомат, прошли медкомиссию, распределение и стали ждать отправки в часть. А снайперская подготовка продолжалась почти до ноябрьских праздников. Информация о движении эшелонов с призывниками поступала в военкомат, но не очень четко. Поэтому отправка 04.11.43 не состоялась, хотя чуть не сутки мы его ждали. Потом отпустили на пару праздничных дней, и вскоре после этого – посадка в эшелон и двухнедельная поездка в товарном вагоне на восток.

Из этой поездки наиболее запомнился эпизод, как весь эшелон чуть не ушел под откос. Движение состава было весьма не ритмичным. То он стоял по 3-5 часов на каком-нибудь полустанке, то двигался без остановки, иногда через крупные станции, тоже часов по пять. Один из призывников зазевался при отправке эшелона со станции и заскочил на тормозную площадку. Едет, мерзнет, а поезд идет и идет. Видно, совсем невмоготу стало. Стал крутить тормозное колесо. Остановился эшелон в чистом поле. Начальник эшелона бегает с пистолетом, ругается, но обнаружить «преступника» не удалось. Только поезд тронулся, резкий толчок. У нас в вагоне буржуйка упала. Собираем угли, звучат не очень ласковые выражения в адрес машиниста. Мимо вагона вновь ходит начальник поезда. Уже спокойный и довольный. Говорит: «Ну, признавайся, кто эшелон спас. Никаких наказаний не будет, только благодарности». Оказывается, весь состав остановился на спуске, на повороте с большим откосом и в десятке метров от места подготовленной диверсии. Большой кусок рельса был выпилен, поставлен на то же место, и даже щели были замазаны чем-то вроде солидола. Поэтому машинист остановившегося состава не заметил повреждения и после 10-15-минутной остановки начал движение. Скорость была еще мизерная, поэтому только передние бегунки паровоза сошли с рельсов, да в некоторых теплушках опрокинулись буржуйки. Здесь уже стояли долго, ждали прихода подъемного крана из Иркутска. Ходили толпами к паровозу посмотреть на отвалившийся кусок рельса и на паровозные бегунки, чуть не по оси погрузившиеся в землю.

Отремонтировались и двинулись дальше вплоть до Биробиджана. Затем пересадка и в битком набитом товарняке путь до с. Ленинское на берегу Амура. Так, в конце 1943 г. началась армейская служба, продолжавшаяся по август 1950 г. Всего в десятом классе у нас училось 14 парней. (Это на весь район!) Призывалось 13, так как один был с 1927 года рождения. Из восьми призывников, отправленных на запад, к концу войны в живых осталось только двое, из пяти направленных на восток – тоже двое. Таковы арифметические итоги войны для нашего класса.

В заключение уместно вспомнить о Дне победы (9 мая 1945 года). Как мы узнали о нем и отметили. Для начала следует дать одно пояснение. Подавляющее большинство солдат и сержантов того времени имели образование в пределах 2-4 классов. На этом фоне мои законченные 9 классов были куда выше современного высшего образования. Поэтому достаточно скоро меня назначили батальонным политинформатором. Тем более что в самом начале 1945 г., почти сразу после достижения 18 лет, я уже был принят кандидатом в члены партии, и выполнение обязанностей политинформатора рассматривалось как партийное поручение.

На весь гарнизон радиоприемник с усилителем и громкоговорящим рупором был только в ДК, куда каждое утро собирались политинформаторы со всех частей и подразделений. Слушали сводку Совинформбюро, записывали основное содержание и шли по своим местам службы довести последние известия до солдат и офицеров.

2 мая пал Берлин, было ясно, что вот-вот наступит долгожданный день. 9 мая. Пришли. Левитан своим легкоузнаваемым голосом провозгласил: ПОБЕДА! Сразу же побежал в свой батальон. Но батальон уже в полном составе вышел на стрельбище, до которого было километра три. Иду прямиком на конюшню, говорю ездовому, обычно возившему на бричке комбата, запрягай, поехали на стрельбище – победа. Он, слегка поворчав, запрягает, и мы двинулись.

Подъезжаем к стрельбищу. Соскакиваю с брички, подбегаю к комбату, кричу одно слово: «Победа!» Он тут же отдает команду: «Батальон – строиться!», расспрашивает о подробностях. Батальон построен. Комбат кратко повторяет мой рассказ и командует: «Старшинам раздать патроны!», «Заряжай!», «Залпом пли!». Может быть, команды были иными, слова не те, но суть от этого не меняется. Батальон раз пять выстрелил по команде вверх и строем пошел домой. Комбат, естественно, поехал на своем транспорте, а я пешим порядком пошел вместе со всеми. Затем обед, и впервые выдали нам по 100 граммов известной жидкости. За победу!